Вышла книга Ивана Давыдова про русские города
Известный поэт и публицист Иван Давыдов выпустил книгу «Выбранные места» — сборник рассказов о русских городах и весях. Ни на путеводитель, ни на травелог книга не похожа, это именно рассказы, причем о каждом из мест автор рассказывает по-разному: в одном его интересует кухня, в другом — история, многовековая или сравнительно недавняя, в третьем — архитектурный шедевр. Сложилось ли все это во что-то цельное или осталось собранием набросков и зарисовок, решал для себя и читателей Михаил Пророков.
Иван Давыдов уже несколько лет вместе с другом и коллегой Андреем Громовым выпускает онлайн-издание «Север» — сперва сайт, затем Telegram-канал. Его тематика — русские города, искусство, храмы и монастыри соответствующего региона. Со временем то, чем занимается «Север», стало находить отражение в книгах: в 2025-м у Давыдова вышли «Люди и города.
Путеводитель по русскому Средневековью» — рассказ о святых и подвижниках допетровской Руси, а на днях — «Выбранные места», сборник эссе, посвященных, впрочем, городам не только северным: и Касимов будет поюжнее Москвы, да и рязанский поселок Ермишь, родина автора, глава о котором завершает прозаическую часть книги.
Прозаическую — потому что в книгу Давыдов включил и стихи, по словам аннотации, «прямо или косвенно связанные с основной частью». Что делает жанр «Выбранных мест» синтетическим, а впечатление от них — более глубоким, но и более тяжелым: поэт Иван Давыдов довольно мрачный.
Но сначала об эссе. Их 16, городов и весей, ставших их героями, чуть больше — 19. Здесь интересен принцип отбора: и из текста, и из логики ясно, что во Владимирской области рассказчик побывал не только в Киржаче и Юрьеве-Польском, но и, скажем, в Суздале, однако главы про Суздаль в книге нет — как нет там и почти столь же любимых туристами Переславля, Ростова, Калязина (про поездку в Калязин в книге упоминается, но мимоходом; в канале «Север» есть, конечно, все — и про Суздаль, и про Переславль с Ростовом).
Сам автор объясняет свой выбор так: «…Наверное, это места, где я мог бы жить». Или так: «…Вот что эти города — только для меня — роднит, объединяет: я в них успел влюбиться».
Конечно, эти объяснения нуждаются в дополнении: не обо всякой влюбленности захочешь рассказывать, не из всякой симпатии рождается то, что еще в позапрошлом веке можно было назвать «муза». Что же искал путешественник Давыдов у муз своих странствий, что было нужно ему от них? Малоизвестность, расположенность в стороне от туристических троп? Возраст? Малонаселенность (почти все — около 30 тыс. или меньше)? Другими словами — тишина и ощущение остановившейся жизни?
Или наоборот — длящейся. Вот как кончается глава про Киржач — город, в котором обнаружился самый длинный деревянный пешеходный мост в России: «Под ногами скрипят доски, вместо перил — целые бревна. Идешь (никуда, низачем) и думаешь, что тихий заштатный город, в истории которого не было никаких особенных приключений,— тоже ведь как мост. Между этой жизнью и той, кончившейся, где Сергий из таких же вот бревен строил свою церковь. Или — как не предположить? — это все-таки одна и та же жизнь, просто длинная очень жизнь. Длинная, длящаяся».
И если мост — все же метафора, то при беглом даже осмотре в городах этих находится то, что и правда длится, тянется из далекого уже прошлого, связывая наше время и то: традиции народных промыслов, как в Палехе, Холуе и Мстере, традиции кухонные — 90% главы про Торжок посвящены пожарским котлетам, память о людях — города маленькие, ну и выдающихся людей там немного, зато тех, кто есть, помнят часто лучше, чем в столицах. Ну и церкви, церкви. Может быть, самое проникновенное эссе в книге — про Юрьев-Польский, про Георгиевский собор. Про красоту, которой много, но и страна большая, и красота в ней прячется, а в больших городах — растворяется в повседневности. «В Юрьеве Георгиевский собор не прячется. Он как раз — как кусок белого сахара, который не растворился».
И читая про соборы и храмы — сохранившиеся, отреставрированные нормально, отреставрированные безграмотно, взорванные, разваливающиеся,— уже не удивляешься тому, как режет глаз рассказчику еще одна примета прошлого, более недавнего — памятники Ленину.
Можно верить в советскую трактовку истории с изъятием церковных ценностей для спасения голодающих, можно, как Давыдов, считать, что изъятое до голодающих почти не дошло, а частично было попросту разворовано. Но, читая директивы вождя революции, где он реагирует на оказанное шуйским священником и его прихожанами сопротивление тому изъятию («Чем большее количество представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше»), соглашаешься с тем, что те памятники и те храмы не образуют почему-то гармонического единства — если одно трогает сердце, то другое должно в лучшем случае оставлять равнодушным.
А вот со стихами сложнее. Там ведь не впечатления и не исторические факты, там — экстракт, выжимка. И, читая про впечатления и историю в прозаической части, оказываешься не вполне готов к тому, как они отзовутся в поэтической. Вот, например, рассказ про священника из Ардатова, который собирал по прихожанам старые иконы, хватило и на иконостас; иконы побитые временем, темные, никогда не реставрировавшиеся — «Но в храме воздух теперь, что ли, совсем другой. Доски темные, а храм светлый».
А вот стихи — описание неназываемого города с собором: «Там внутри, наверное, росписи — то ли ангелов рать, то ли бесы из ада идут погулять-потопать. Все равно сквозь копоть не разобрать. Не разобрать сквозь копоть».
Еще в городе купчиха, дом, парк, кабак, время года — похмелье («иных времен не бывает у жителей этих равнин»), и все это к тому же отражается в бляхе городового. Стихи эффектные, мастерски сделанные — но, простите, про какой это город? Про Ардатов? Про Торжок? Про Киржач с Юрьевом-Польским? Какому из тех городов, в которые он успел влюбиться, бросает в глаза автор этот железный, облитый горечью и злостью стих?
Вопросы такого рода вовсе не повод подозревать автора в конъюнктуре, туда или сюда обращенной. Нет, муза мести и печали, диктовавшая Давыдову эти строки, несомненно, дама искренняя и смелая. Но все же хорошо, что помимо нее у автора «Выбранных мест» есть и эти девятнадцать — Юрьев-Польский, Тутаев, Торжок, Кимры, Вязники, Гороховец, Ермишь…