Вышла книга Сергея Белякова о Заболоцком
В продаже новая книга одного из самых успешных биографов современности, лауреата «Большой книги» Сергея Белякова «Николай Заболоцкий. Разрушение мифа». Сергей Чередниченко искал в ней миф или его руины, а нашел повторение общеизвестного.
Редакция Елены Шубиной продолжает выпуск книг в серии «Жизнь известных людей» (ЖИЛ). По замыслу издателя в отличие от ЖЗЛ в этих книгах «предполагается личный особый интерес» авторов к своим героям, а читатель может рассчитывать на «безусловно оригинальный (неожиданный!) текст». Эта декларация вполне подтверждалась вышедшими в прошлом году книгами Романа Сенчина об Александре Тинякове, Василия Авченко и Алексея Коровашко об Александре Вампилове.
Ожидание новой неожиданности подогревается заглавием книги Белякова — «Разрушение мифа». Из предисловия становится ясно, что речь пойдет о «мифе», сложившемся вокруг поэта:
«Заболоцких было два. Заболоцкий когда-то в молодости писал странные стихи, будто под капитана Лебядкина. Это и был Заболоцкий-1. С годами он переменился, «исправился» или даже «выправился» настолько, что стал другим человеком — Заболоцким-2».
Поэты Серебряного века, да и более позднего времени действительно тщательно взращивали индивидуальный авторский миф, прихотливо переплетая творчество и быт. Заболоцкий в этом плане разительно отличается: у него почти нет автобиографических стихов. И в данном случае уместнее было бы говорить не о мифе, а о клише, возникшем в восприятии литературоведов и читателей. Разрушение клише — задача еще более благородная, если она выполняется.
В десяти главах Беляков последовательно описывает основные этапы жизни поэта. Местами фокус слегка смещается с биографических обстоятельств на анализ стихов: подробно объяснено влияние Циолковского и Вернадского на лирику натурфилософского периода. Иногда, напротив, укрупняются бытовые подробности: в 1946-м по возвращении из ссылки Заболоцкий несколько недель обретался у литературоведа Николая Степанова, квартира на Моховой была тесная, и поэту приходилось спать на обеденном столе. Беда в том, что все аккуратно изложенные Беляковым факты биографии давно известны. Узнать о них можно из книги сына поэта, биографии Валерия Михайлова в серии ЖЗЛ, многочисленных воспоминаний близких. Но если в работе нет открытий, может быть, она увлекает оригинальностью интерпретаций или комментариев?
Единственный развеянный автором миф — влияние на Заболоцкого идеи Николая Федорова о воскрешении мертвых. Беляков убеждает, что, во-первых, поэт вряд ли был знаком с «Философией общего дела», а во-вторых, его взгляд на «природы вековечную давильню» скорее противоположен федоровскому. Но в этом разговоре отчаянно не хватает сопоставления с визионерской философией Даниила Андреева, который в начале 1950-х во Владимирской тюрьме писал трактат «Роза мира» и, подобно Заболоцкому 1930-х, грезил о «просветлении животного царства». Оба мечтали о том, чтобы прекратились убийства людей и хищничество животных. А отсюда прямая дорога к разговору о трагическом утопизме русского национального сознания — о том, что Заболоцкий и Андреев пусть не вполне обдуманно противопоставили официозной утопии коллективизма и справедливости еще более несбыточную утопию гармонизации природы и человека.
Еще досаднее то, что Беляков в отдельных моментах не опровергает заблуждения Заболоцкого (и не только его). Когда речь заходит о выученной опасливости, в которой поэт жил все годы после освобождения из лагеря, автор ограничивается констатацией: «Страх перед милиционерами вполне объясним. Заболоцкий боялся показывать им свой паспорт. Знал, что в серии и номере зашифрованы данные о судимости». В упомянутой книге Михайлова, этому страху перед собственным паспортом посвящена почти страница.
Обе работы «зашифрованность судимости» преподносят как очевидный факт, но, насколько можно судить по открытым источникам, буквенная серия советского паспорта означала всего-навсего регион, числовой номер — время выдачи.
Где и когда бывшему зэку был выдан паспорт — на Алтае или в Караганде, в 1944-м или в 1945-м,— из обеих биографий неясно. Если оставлять такие конспирологические мифы без четкого опровержения, то можно уверовать и в то, что в ИНН зашифровано «число зверя».
Ближе к концу книги повествование становится до крайности беглым, пунктирным. Причины того, что Беляков называет «антропологическим поворотом» в поэзии Заболоцкого-2, так и не названы. Нельзя полностью согласиться и с представленной иерархией: «После гибели Мандельштама и Цветаевой в советской России осталось три великих поэта: Ахматова, Заболоцкий и Пастернак». Видимо, Твардовский, в стихах и поэмах которого тоже запечатлен «образ и давление времени», в великие не годится? А между тем именно влиянием Твардовского, который задал в советской поэзии традицию безыскусной человечности, можно объяснить то, что Заболоцкий в конце жизни, по слову Пастернака, «впал, как в ересь, в неслыханную простоту». Но Беляков ограничивается пересказом известного случая, когда редактор «Нового мира» прилюдно высмеял уже пожилого поэта за строчку «животное, полное грез» о лебеде.
Неожиданности не случилось, а обещанный «особый личный интерес» как будто погас, едва вспыхнув.
Читателю, который ничего не знал о Заболоцком, кроме его худшего стихотворения «Не позволяй душе лениться», книга сообщит массу новых сведений. А тому, кто помнит, что «лицо коня, прекрасней и умней», она вряд ли будет интересна.
Сергей Беляков. Николай Заболоцкий. Разрушение мифа.— М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026.